Туфта. Часть 2.

Т

2.

Черт знает, что это было? То ли резкий запах цветов, то ли утренняя влага, то ли неведомые в воздухе флюиды вдруг разлили на Фёдора такое непонятное беспокойство, что он слегка покачнулся, и чуть было даже не упал на пороге. Он вошел в комнату, опустился на стул и положил голову на скатерть. Было так пусто в воздухе, как в кипарисовом гробу у Голгофы. Румейты его тихо спали. Нигде, ничего, ни один звук не проникал в его гробницу. Пришла Клюша, кошка, добрая и милая, как собака; уселась на Фёдоровы коленки и затерлась о щетину. Он поцеловал её в морду, и задумался.

С потолка спустилось два ангела и накрыли Кармушкина тончайшей воздушной пеленой, сотканной из фиалок и настурций, навалили на Фёдора воспоминания такой огромной мягкой бабушкиной периной, из которой ему было никак не выкарабкаться, так, что он, как будто, даже начал задыхаться. В груди лопнула скрипичная струна, ударив по внутренностям расколотым бутылочным стеклом. «Милая, милая моя Лизанька», — растирал он руками пустые слезы по щекам. Всё, до самой последней мелочи в этой пелене было так явственно и ощутимо, что он почувствовал на губах даже привкус дешевого виски в лонг-айленде, составленном в баре на Гири. Увы, там, где он пил, совсем не умели делать Long Island.

«Почему, — думал он часто, почему они не смешивают вино с водкой?» Кармушкин, хорошо подкованный в выпивке и частый завсегдатай баров, вечно недоумевал. Коктейль изобрели во Франции, в Шаранте, где смесь вина и коньяка назвали «coquetelle». «Так, отчего бармены не соединяют вино и спирт?» — вечно думал он. — Выходило бы дешево и пьяно.

Лонг дринк из равных частей водки и рислинга на дробленом льду с каплей ангостуры и ломтиком лайма.

Он сидел в этом Coquetelle, пил лонг-айленд и крутил в кармане упаковку о тридцати таблеток. Напротив, в русской церкви, ударили в колокола. Кармушкин испуганно вздрогнул и чуть не разлил второй стакан: «Бесы! И здесь – самоварное золото!» Колокола будто прознали о том, что он теперь задумал, и били ему прощальную панихиду.

Так странно, чтобы решиться окончательно и бесповоротно, он должен был напиться, чувствуя, что сходит с ума от этих бесконечных мыслей о ней. А решившись, пить и далее, не просыхая, чтоб не передумать. «Но теперь-то у меня есть средство, чтобы с этим справиться», — подумал он зло. «Теперь же она горько расплачется!» Тридцать таблеток – вот мой ответ судьбе и злому року. Это была самая сладкая его мысль во всей этой омерзительной безвыходности своего положения. Самая пронзительная месть самоотчаяния, надгробная пощечина ей, да и всему миру, которую он закатит напоследок.

В последний год мысль о самоубийстве была вторая, быть может, по настырности после мысли о деньгах, которая стала посещать его с периодической регулярностью. Он вспомнил Есенина, который целый год собирался перед тем, как удавиться. Ему хотелось иначе. Вообще, цивилизация за эти сто лет далеко продвинулась вперед, и могла бы уже придумать что-нибудь более безболезненное и приятное, какие-нибудь другие варианты, нежели шнурок, смазанный мылом или прыжок ласточкой с Golden Gate Bridge в ледяную воду залива.

Кармушкину, сколько он не думал об этом, никогда не хотелось уйти стариком, скрюченным болячками и страхом перед неминуемым роком: жалкой, гниющей развалиной, отдаляющей микстурами свою последнюю и неизбежную минуту. На счастье, его оставила Лизанька, и Фёдор, наконец, твердо и окончательно решился. Целый месяц он все продумывал и рассчитывал, все нюансы и варианты. Как раз деньги подходили к концу, и он на последнее все предусмотрел.

Он отправится в Валгаллу молодым героем, с высоко поднятой головой и еще крепкими мускулами. Завтра пополудни он снимет номер в Палас Отеле, и трех девушек – беленькую, черненькую и рыженькую. Он съест первые пять таблеток и залезет в огромную ванну, где будет по-всякому с ними трахаться, и страшно их унижать, а потом – жалеть, ведь для чего еще мужчина обижает женщину, как не для того, чтобы после – взять в ладони зареванное её лицо, закрывая слезы своими поцелуями? а потом они будут пить мартини и арманьяк, и есть хлеба, которые он с ними преломит, с устрицами и пармезанами, с манго и авокадо, с грудинкой и сочным стейком. Захотелось вдруг есть.

И когда они утомятся уже от беспробудного секса, и заснут, он примет остальные двадцать пять таблеток; а чтобы наверняка – распустит в горячую воду свои вены, вместе со струями шампанского, и будет видеть в этой розовой пене чудесные сны, и образы своих друзей и подруг, и волшебные сцены из прежних жизней, и тонкие голые лилии прекраснейших тел окутают его своими запахами, и явятся лики татуированных святых, и даже сам Отец Его небесный с печалью глянет ему в самую душу, и старик Харон тронет за плечо, приглашая уже в лодку.

И он выйдет из ванной и сядет в шлюпку, и они поплывут, и девочка, похожая на ангела, будет на корме перебирать пальцами и губами отверстия на флейте, и он внезапно её узнает, и встанет, чтобы подойти, но ноги больше не будут слушаться его, и он, заплетаясь в коленях, вдруг поймет одну важную вещь, пронзительную настолько, что не сможет её даже вымолвить, даже выговорить, даже подумать, и даже сказать её…

Кармушкин так и заснул прямо за столом, положив щеку на скатерть и вспоминая.

«Какое странное совпадение?» — решил вдруг он, будто очнувшись, отодвигая от себя пустой стакан и вытирая дрожащими пальцами украдкой набежавшие слезы. Ровно как тридцать сребреников, тридцать таблеток были платой за предательство и билетом в тот, иной уже мир. Снова явилась загадочная нумерология, тридцать иудиных сребреников и три божественных ипостаси: триединость, единосущность и нераздельность. Будто Пилат, и Иуда, и Иисус в одном лице. И товар, и продавец, и покупатель. Как вектор, с его тремя ортогональными составляющими. Он умилился такому совпадению, и попросил четвертый лонг-айлен. Бармен, седой тонкий старик, отечески улыбнулся и остался верен вездесущей сегодня троице:
— С тебя хватит, сынок.
И поставил перед ним воду со льдом. «Вода, так вода», — согласился лениво Кармушкин и пожал плечами.

И вдруг в этот самый миг то ли сам господь Бог, то ли ангелы небесные обратили ему воду в вино. Рядом Кармушкина сел человек и, заказав себе коктейль, подвинул его незаметно Фёдору. Это был вылитый Аполлон: высокий, стройный, загорелый и мускулистый; с прекрасной кожей, белоснежными волосами до плеч и двумя разноцветными глазами. Левым, голубым, как лазоревый яхонт. И правым – зелёным, будто колумбийский смарагд.
— Пардон, — проговорил он, блистая ослепительной улыбкой, негромко, но таким голосом, от которого у некоторых нервных дамочек мог оторваться ненароком тромб. — Вы случайно не Фёдор Кармушкин?
— Фёдор. Да.
— Я узнал вас по аватарке в Facebook, — проговорил, улыбаясь, аполлон.
Он двинул себе бокал с вином и рассчитался.
— Игорь, — представился незнакомец и протянул свою крепкую руку:
— Игорь Лужин. Я угощаю.
Это был четвертый сегодня лонг-айленд. Фёдор улыбнулся чему-то своему, заветному. Бог и тут предпочитает четные числа. Чертова нумерология.

Гость начал, как будто, издалека.
— Я здесь уже три года. Работаю программистом в Долине. Вообще, я никакой не программист, — Игорь засмеялся. — В Москве я был журналистом. Окончил СПбГУ, философский. Работал с Павловским в одном сурковском издании. После протестов 2011-2012 годов оба впали в немилость, потому что не на тех поставили, и выпали из тренда. Издание распустили, нас разогнали. Я решился убираться, благоразумно полагая, что вскоре начнется, и оказался прав. Европе я не доверял, уверенный, что ее захлестнут варвары, и как видите, не ошибся. Всё-таки, до Америки им пока не добраться.

Игорь самодовольно улыбнулся, кашлянул, отпил воды из походного термоса, которые в Калифорнии все поголовно носят в рюкзаках, и продолжал:
— Хотя, сюда я попал случайно, по любви. По несчастной любви, — и криво ухмыльнулся. — Переехал, зацепился, но здесь моя профессия без нужды. Впрочем, тут есть один деятель, который учит за три месяца и двадцать пять тысяч на программиста. Я быстро овладел и устроился писать коды.

Фёдор вежливо, но с тоской слушал, не понимая, зачем такая прелюдия и нетерпеливо дожидаясь, когда же аполлон перейдёт к делу. Лужин, видно и сам почувствовал, что говорит не о том и потому вдруг резко проговорил:
— Вам нужна работа?
— Работа? — Фёдор опешил. Именно работу он теперь и искал, долго и безуспешно, — Но у меня нет разрешения.
— К черту! Оно и не нужно. Это будет секретная работа.
— А где?
— В Facebook.
— Ого!
— Именно.
«Это чудо, — решил Кармушкин, — которое мне ниспослано с небес за мои страшные страдания». Фёдор мигом протрезвел и передумал травиться, Палас Отель зыбко задрожал и лопнул маленьким мыльным пузырем, который забрызгал ему весь лоб брызгами. Он взял себя в руки и стал весь внимание.

Кармушкин теперь спал, против сидела Клюша, и лизала ему лоб.

Комментарии

  • как и автор мною в детстве прочитанного рассказа, он их всегда убивает за секунду до спасения

Подписаться на блог по эл. почте

Укажите свой адрес электронной почты, чтобы получать уведомления о новых записях в этом блоге.

Присоединиться к еще 221 подписчику

Свежие записи

%d такие блоггеры, как: