Ангел в пещере. 3

А

3.

Когда я проснулся, на часах было 11. Я быстро помылся и собрал с батареи высохшую одежду. Черт! Я совсем забыл высушить кроссовки после того, как спускался вниз. Поэтому они, увы, остались мокрые. Я сунул Кантора в рюкзак, туда же спрятал свитер, достал вместо него флисовую толстовку с капюшоном, надел куртку, спрятал телефон в карман, и вышел. На месте любительницы Данте за стойкой сидела девушка лет шестнадцати колоритной восточной внешности.
— Выписываюсь.
Я положил перед ней ключи.
— До свидания, — прошептала она, глядя на меня во все свои персидские глаза.
— Скажите, а где здесь вокзал?
— Я не знаю, — она печально покачала головой из стороны в сторону.
— Автобус? Поезд? Не знаете? Такой – ту-ту?
— Нет, — она была похожа на игрушечную собачку, равномерно раскачивающуюся в такт движения автомобиля. Одну из тех, что крепят на приборную панель. Тело не шевелится, зато голова с шеей качается. У отца на копейке были такие. Семь собачек в ряд.

На улице вновь лило. «Мокрое место», — подумал я. Пора было убираться отсюда. Я накинул оба капюшона и шагнул с крыльца. Язык, как говорится, до Киева довезет. Я спросил у редких прохожих вокзалы. Какие-то мальчишки из вредности указали мне другое совсем направление, и я около часа блуждал палисадами, перешел какой-то ручей, почти речку, пока не вышел к огромному заводу, кажется, заброшенному. Здоровенные корпуса с выбитыми стеклами и горами бутылок тянулись вдоль железнодорожных путей. За корпусами, обмотанное колючей проволокой, как бабулька – пуховыми платками, стояло красное и мрачное кирпичное строение, похожее на тюремное.

Наконец, одна женщина сообщила мне верное направление. Как выяснилось, автобусный и железнодорожный вокзалы находились в одном месте, примерно в двух километрах от точки моей дислокации. Лучше всего, сказала она, держаться железнодорожной ветки. Я последовал советам умной женщины, и двинулся по шпалам, стараясь не наступать на мазутные пятна. Уже заканчивая свой анабасис, и приближаясь к зеленому зданию станции с надписью N-ск, я услышал рев приближающейся электрички. Она прогромыхала мимо меня и остановилась в трехстах примерно метрах. Уж не последний ли этот состав на сегодня? Я поспешил на станцию. Вокзальная площадь являла собой симфонию безвкусицы и убожества. Перед вокзалом в окружении редких деревьев стоял еще один Ленин, раза в полтора меньший, чем тот, который был у гостиницы.

Я искал расписание. Черт возьми! Где на этом заплёванном вокзале табло? Наконец, я нашел его над толпой цыганок, которые проявили нездоровый интерес к моей персоне, и сердце мое упало. Предчувствия не обманули: из Энска в Москву отправлялись всего несколько составов, последний аккурат за пять минут до моего прибытия на станцию. Следующая электричка шла только в восемнадцать тридцать. Если бы не мальчишки, я бы уже ехал в столицу.

Я грязно и витиевато выругался, распугав цыганский табор, сел на вокзальную скамейку с большой надписью «вова – мудак», досчитал до десяти и выдохнул.
— Ничего страшного, — сказал я себе. — Ничего страшного. Все, что ни делается, все к лучшему. Есть еще автобусы. И такси. На худой конец.

Я принялся слоняться по вокзалу, выясняя возможные пути отступления из вражеского населенного пункта. Увы. Автобусы из этого мухосранска до столицы не ходили. Автомобильным транспортом из N-ска можно было добраться только до областного центра, и не раньше четырех. В принципе, то на то и выходило: что автобусом в четыре, что поездом в полседьмого; в Москве я раньше десяти не буду. Я изучил и переписал движение автобусов и электричек. Телефон не работал, и мне пришлось взять в руки авторучку. Затем я сходил на площадь к таксистам. В Москву никто дешевле семи тысяч не ехал. Вдруг мне пришла в голову идея. Почему бы, подумалось мне, не сходить на суд? Возможно, я заберу права или даже машину. По крайней мере, решил я, я ничего не теряю.

Я нашел на станции буфет, где перекусил тухлым винегретом, бульоном из кубика, булкой с маком и чаем. Потом я сходил на экскурсию в местный туалет, который оставил на меня неизгладимое впечатление. Буфетчица объяснила мне, где находится мировой участок. На протоколах об административных правонарушениях был указан адрес: Энск, улица Ленина, дом 11. Я не решился идти под дождем, и предпочел отправиться туда на машине. Сколько? – спросил я таксиста на желтой волге ГАЗ-24. Сто рублей по городу, как вчера и обещали. Он завелся с третьего раза, и повез меня по Энску, показывая дорогой местные достопримечательности.

Минут пять мы двигались вдоль путей, потом пересекли их через неработающий переезд. Будка стрелочника была давно сожжена, шлагбаум разломан. Мы поехали дальше. Водитель показал мне местный стекольный завод, около которого я блуждал. Чуть поодаль его располагался следственный изолятор, то самое кирпичное здание, которое я так правильно идентифицировал.
— Тюрьма, — сказал таксист. — Тут мой батя сидел. Царствие ему небесное.
Он сплюнул в приоткрытое окно.
Потом дорога свернула от железнодорожных путей и пошла наверх в гору. Мы миновали маленькую речушку, почти ручей, за ним стояла приятная церквушка, Всехсвятская церковь, как представил её извозчик. — Построена в тринадцатом веке. Здесь крестили Пушкина, — поведал он байку для туристов. Достоверность сей информации вызвала у меня большие сомнения.
Напротив церкви была небольшая аллея с бюстом посередине. Я не мог разглядеть, кто это. — Пушкин? — спросил я таксиста с надеждой.
— Нет. Ленин.
Он снова сплюнул.

Мы проехали двухэтажные бараки, панельное здание, по всей видимости, больницы, и въехали на бульвар. Справа и слева располагались дома дореволюционной и сталинской постройки.
Водитель разговорился.
— А это наш Невский проспект. Вон, техникум. Раньше готовили стекольщиков на завод, а теперь туристов.
(Как я понял, – менеджеров для туристического бизнеса).
— Это бани. Кстати, неплохие бани. Сауна есть. Бассейн. Вон, почта. Ресторан. Тут универмаг. Был. Теперь базар. А на первом этаже – гастроном.
Над магазином красовалась вывеска «Пятерочки».
Через сто метров мы выехали на уже знакомую мне площадь со светофором.
— Тут – администрация сидит. Он показал рукой на центральное здание площади, с флагом на крыше. Он снова сплюнул. — Это – вождь мирового пролетариата.
— А это – гостиница, — прибавил я.
— Точно, — удивился он. — Откуда знаешь?

От площади потянулись одноэтажные улицы, страшное захолустье. Он въехал в одну из них.
— Вон, там, — показал он по направлению нашего движения, — которая пересекает, это улица Ленина.
— Слышь, остановись-ка. Я тут выйду, пожалуй. Мне до четырех еще где-то кантоваться.
— Как знаешь.
Он притормозил.
— Если что, около универмага есть кафе.
— Спасибо, — я рассчитался, взял рюкзак и вышел.
— Удачи.

Дождь, кажется, никогда не кончится в этом городе. Я разыскал палатку сотовых телефонов.
— У вас есть зарядные устройства?
Продавец посмотрел на мою модель. – Клевая штука. Неа. Таких нет.
Как же я ругал себя за то, что не положил зарядку в сумку.
— Слушай, а дай позвонить?
— В Москву? — спросил он. — Дорого ведь.
— Я заплачу.
После некоторого раздумья он отдал мне свой телефон.
Я взял его в руки и задумался. Все номера были в телефонной книге. Телефонная книга была в телефоне. Телефон не работал, потому что села батарея.
Я грустно улыбнулся и вернул ему аппарат обратно.
— Не вспомнить?
— Ну, да.
Я был уже в дверях, когда он меня окликнул.
— Знаете че. Вон там, кафетерий. Там Лиза сейчас работает. У нее такой же телефон.

Было три часа дня. Я сидел в удобном кресле, пил заварной кофе и читал Кантора. В рюкзаке у меня лежали яблоки, купленные в Пятерочке. И хотя у симпатичной Лизы телефон оказался совсем не той модели, и её зарядное устройство вовсе не пригодилось, я чувствовал полное умиротворение в душе. Там шел дождь, а тут было светло и чисто. Народу в кафетерии почти и не было. Кофе был превосходным, сливки свежими, мед – зрелым, а блинчики – пышными и горячими. Лиза, спрятавшись за букетом фиалок, улыбалась мне каждый раз, когда я бросал на неё взгляд. Кого-то она мне напоминала. Заметив, что я вынул из рюкзака и вытираю салфеткой яблоко, официантка просто предложила:
— Давайте я их помою.
Приятно было встретить в этаком захолустье столь любезное обращение.

— Что читаете? — Лиза поставила тарелочку с тремя вымытыми яблоками передо мной и положила нож. У нее были красивые руки с длинными пальцами, похожими на пальцы египетских статуй. Спроси это кто-либо другой, вопрос показался бы мне, по меньшей мере, бестактным. Но это был не тот случай. Она спросила это так просто, без всякой задней мысли, что я так же просто ответил.
Я перевернул книгу, показывая обложку:
— Математику.
— Вы математик?
Я кивнул. – Почти.

Если бы я сказал ей, кто я на самом деле – она бы не поверила. Теперь я понимал, почему она пряталась за фиалками. На правой щеке её был небольшой треугольный шрам. Как будто к лицу приложили раскаленный утюг. Она, явно, стеснялась своей отметины. Но шрам, на удивление, не портил её.

— Едете в Сколково?
— Да.
— Из Питера?
— Да.
— У меня друг раньше был из Питера, — сказала она, вернувшись к стойке, и спрятавшись за цветы. — Боксер. — И после долгой паузы добавила:
— Он умер.
Ей было лет двадцать пять. Её друг явно умер молодым.
— А еще он был художник.
— Я тоже раньше рисовал.
— Правда?
Я самодовольно кивнул:
— Давно, правда.

Вдруг на улице случился какой-то шум. Я глянул через мокрое стекло наружу. По бульвару через дорогу шли, ругаясь и задевая прохожих, пьяные, человек пять. Впереди, грозно выступая, шел главарь стада. Альфа-самец этих бабуинов. Кто-то кого-то толкнул, кто-то крикнул, кто-то упал в лужу. Упавшему, своему же товарищу, руку не подали, а наоборот, стали мешать ему подняться, что вызвало приступ смеха у остальных. Собутыльники стали прямо у входа в кафе. Один расстегнул ширинку и помочился прямо на водосточную трубу на углу. Второй загоготал. Дверь отворилась, альфа-самец вошел внутрь и направился сразу к стойке. Мне стало непереносимо тоскливо. Захотелось перенестись отсюда по воздуху, куда-нибудь в Исландию.
— Лизка, — громко приказал он. — Дай стаканы.
Я посмотрел на него.

Он обводил вокруг взором. Не встрепенется ли кто-нибудь? Не возразит ли кто-либо? Не глянет ли хотя бы косо? Кулаки его так и чесались. Так павиан обсматривает свое стадо. Огромная голова, лицо с зачатками синдрома Дауна. Тут он увидал меня. Дикий, пьяный взгляд голубых навыкате глаз, выпяченная нижняя челюсть, светлые всклокоченные волосы. Рожа олигофрена. Ничего более безобразного я в жизни не видел. Он, кажется, искал только повода для драки.
— Хули зыришь? — с каким-то остервенением проговорило это животное, глядя на меня во все глаза. — Хочешь в ебало получить?
Он смял кулаком собственный нос, показывая сломанную перегородку. Вид его был ужасен. Я быстро отвел взгляд.
Лиза поставила перед ним два стакана.
А он все смотрел на меня во все глаза. Именно на меня. Не знаю почему.
— Бери свои стаканы, и убирайся, — сказала она ему.

Он взял посуду, и вышел вон, к гопникам, поджидавшим его на выходе. Он стоял на улице и что-то объяснял своим собутыльникам, глядя на меня через стекло кафетерия. Безумное, пьяное существо, ищущее повод избить кого-нибудь, или быть избитым. Мне было ужасно неловко за проявленную слабость. Я совсем не мог поднять голову от страха перед этим животным, делая вид, что меня заинтересовали формулы теории множеств. Наконец, пьяная компания убралась из-под окон. Я сидел еще минут пять, не в силах оторваться от страницы, которую в упор не видел. Я знал, что мог бы убить его с одного удара. Но я просто не хотел этого делать. Больше всего мне было стыдно перед официанткой Лизой, в глазах которой мой облик героя был теперь окончательно развенчан. Мне хотелось поскорее убраться отсюда, и я попросил её рассчитаться.
— Не берите в голову, — ободрила она меня, подавая блюдце с чеком. — Это местный дурачок.
Я глупо улыбнулся, взял рюкзак, и стал убегать.

— Вы забыли сдачу! — закричала она мне в ужасе уже на пороге. — И яблоки.
«Господи, мне никогда отсюда не убраться, — подумал я. — Ни из этого кафе, ни из этого города».
Она пошла от стойки, зажав в одной руке сотенную банкноту, а в другой пакет. «Дурёха. Это же на чай», — хотел я было сказать, но подумал, что так, пожалуй, только обижу её. Она смотрела на меня, не отрываясь. Она не была красавицей в обычном смысле этого слова. Но что-то неуловимо домашнее, родное, было в её плавных движениях и нежном голосе. Наши пальцы пересеклись. Я принял дары обратно. И стал засовывать в рюкзак яблоки, которые никак не желали засовываться. Она вернулась к своим фиалкам, сложила руки под передником, и я подумал, что она мне напоминает девушку с этикетки Виолы, финского сыра. Что-то мне подсказывало, что мы еще обязательно увидимся. Я закрыл глаза и увидел ее обнаженной на кровати, заправленной ярко-красным покрывалом. Я совсем даже не успел разглядеть её тела, как она откинула полог, юркнула под одеяло, и глянула на меня призывно и трепетно: «Иди сюда». Я накинул капюшоны, и шагнул в дождь. Я злился на Лизу, что она стала свидетельницей моей трусости. Но у меня пока не было знака. Все-таки я наукой занимаюсь, и не обязан на каждом углу драться. Пусть этим занимается милиция. Было без пятнадцати четыре. Стоило поторопиться.

Комментарии

Подписаться на блог по эл. почте

Укажите свой адрес электронной почты, чтобы получать уведомления о новых записях в этом блоге.

Присоединиться к еще 221 подписчику

Свежие записи

%d такие блоггеры, как: